On the Day of Gogol's Death
(How blessed's the good-natured poet...)

How blessed's the good-natured poet,
With little bile and much emotion:
All lovers of the gentle arts
Send him sincerest greetings;

The admiration of the crowd
Sounds in his ear like rippling waves;
He is a stranger to self-doubt-
That torture of creative souls;

Lover of comfort and tranquility,
Shunning audacious satire,
He firmly dominates the crowd
With his peace-loving lyre.

He is not cursed nor driven out
But worshipped for his splendid mind,
While all his countrymen prepare
A monument to him in life.

But fate will show no mercy
To one whose noble genius
Has led him to unmask the crowd,
Expose its passions and mistakes.

His heart abrim with hate
His lips all clad in satire,
He wanders down a thorny path
His wrathful lyre in hand.

He is reviled at every step:
He catches sounds of admiration
Not in sweet murmurings of praise
But in wild cries of enmity.

With disbelief and new belief
In his high calling's dream,
He preaches love to all
Through venomous denial.

His speech's every syllable
Engenders for him cruel foes,
And all men, whether smart or dull,
Are quick to vilify him.

They curse at him from every side,
And only when they see his corpse
They'll understand how much he did,
And that in hate, he was yet full of love!

Translated by A. Wachtel, I. Kutik and M. Denner

В день смерти Гоголя
(Блажен незлобливый поэт...)

Блажен незлобливый поэт,
В ком мало желчи, много чувства:
Ему так искренен привет
Друзей спокойного искусства;

Ему сочувствие в толпе,
Как ропот волн, ласкает ухо;
Он чужд сомнения в себе -
Сей пытки творческого духа;

Любя беспечность и покой,
Гнушаясь дерзкою сатирой,
Он прочно властвует толпой
С своей миролюбивой лирой.

Дивясь великому уму,
Его не гонят, не злословят,
И современники ему
При жизни памятник готовят...

Но нет пощады у судьбы
Тому, чей благородный гений
Стал обличителем толпы,
Ее страстей и заблуждений.

Питая ненавистью грудь,
Уста вооружив сатирой,
Проходит он тернистый путь
С своей карающею лирой.

Его преследуют хулы:
Он ловит звуки одобренья
Не в сладком ропоте хвалы,
А в диких криках озлобленья.

И веря и не веря вновь
Мечте высокого призванья,
Он проповедует любовь
Враждебным словом отрицанья,-

И каждый звук его речей
Плодит ему врагов суровых,
И умных и пустых людей,
Равно клеймить его готовых.

Со всех сторон его клянут
И, только труп его увидя,
Как много сделал он, поймут,
И как любил он - ненавидя!

21 февраля 1852


Thoughts at a Vestibule

Here's a vestibule. On holidays
Overcome by slavish fear,
The whole population, in a state of awe,
Rushes to the sacred doors.
Having left their names and ranks.
All these visitors return then to their homes
They are all so deeply satisfied
You might think this was their calling!
Yet on other days this ornate vestibule
Is beset by much more wretched sorts:
Schemers and position-seekers,
By a widow and an aged man.
To and fro each morning without cease
Couriers bustle with their papers.
Some returning seekers whistle a tune
While some others walk and weep.
Once I saw some peasants who stopped by,
Simple Russian villagers.
Having crossed themselves they stood aside
And they hung their flaxen heads.
Then up came a doorman.-"Let us in," they said
With a look of torment and of hope.
He surveyed the visitors: how ugly they all looked.
Sunburned hands and faces
Threadbare coats upon their backs,
On bent shoulders knapsacks,
Crosses round the neck and bloodied feet
Shod in hand-made bast
(Must have come from far away,
From some far-flung province).
Someone yelled out to the doorman: "Send them off!
Our boss doesn't care for ragged mobs!"
And the door was shut. In time
They untied their bags
But the doorman spurned their meager offerings
And they walked off through the burning sun,
Saying: God will be the judge!
With their arms thrown wide in consternation,
I observed them 'til they disappeared,
And they never donned their caps.

While the owner of this lavish palace
Was still nestled in deep sleep's embrace . . .
You who think so highly of a life
Full of thrilling, shameless flattery,
Gluttony, philandering and play,
Wake now! There's a greater pleasure:
Call them back. For you are their salvation!
But the sated are to goodness deaf.

Heavenly thunder doesn't frighten you,
Earthly thunders you hold in your hands
That is why these unknown men must carry
Grief disconsolate within their hearts.

But what does this desperate sorrow mean to you?
What do you care for these desperate folk?
A life racing by in endless holidays
Keeps you from awakening.
And why care? For you the people's good
Is an idle game for scribblers;
You will live a glorious life without it
And you'll die a glorious death!
Your declining days will pass
Peacefully like some Arcadian idyll:
Under Sicily's charming skies,
In the fragrant shade of trees,
Contemplating crimson suns
As they sink into the azure sea
Casting shining rays of gold,-
Lulled by the soft melody
Of Tyrrhenean waves-just like a child
You will slumber, satisfied in every need
By your dear and loving family
(Who await your death impatiently);
Your remains they'll transport back to us
To reward them with a funeral feast.
Like a hero you'll be lowered to the grave,
By your homeland silently cursed,
Glorified by boisterous praise! . . .

Still, why bother such a personage
With the pains of trivial folk?
Rage at them instead-a great idea!
It's less dangerous. . . and more amusing,
Find ourselves some kind of solace . . .
What a peasant bears is no big deal:
It's what fate that guides us
Has decreed . . . And anyway, he's used to it!
In some lowly inn outside the city gates,
These poor men will drink their final rubles down
And then head for home, begging all the way,
Moaning humbly . . . O my homeland!
Tell me now of some abode-
I have surely never seen it-
Where your sower and your guardian,
The meek Russian peasant, does not moan?
In the fields he moans, and on the roads,
In the prisons and stockades he moans,
And in ore mines, wearing iron chains;
Moans burst out from barns and stacks of hay,
And from carts where he sleeps in the steppe;
In his own poor hut he moans,
Warmed by nothing on God's earth;
In each godforsaken town he moans,
In the vestibules of courts and palaces as well.
Go out to the Volga: hear whose moan
Rises over Russia's greatest river?
In our land, this moan is called a song-
It's the boatmen straining in their traces! . .
Volga! Volga! In the spring your torrents
Cannot flood the fields as much
As our people's awful pain
Floods our land-
Where you are there's moaning-O, my people!
What can all this endless moaning mean?
Will you ever waken, filled with strength,
Or, obeying fate's command,
Have you done all that you can,
Fashioning a song so like a moan,
While your soul remains forever mired in sleep?..

Translated by A. Wachtel, I. Kutik and M. Denner

Размышления у парадного подъезда

Вот парадный подъезд. По торжественным дням,
Одержимый холопским недугом,
Целый город с каким - то испугом
Подъезжает к заветным дверям;
Записав свое имя и званье,
Разъезжаются гости домой,
Так глубоко довольны собой,
Что подумаешь - в том их призванье!
А в обычные дни этот пышный подъезд
Осаждают убогие лица:
Прожектеры, искатели мест,
И преклонный старик, и вдовица.
От него и к нему то и знай по утрам
Все курьеры с бумагами скачут.
Возвращаясь, иной напевает "трам - трам",
А иные просители плачут.
Раз я видел, сюда мужики подошли,
Деревенские русские люди,
Помолились на церковь и стали вдали,
Свесив русые головы к груди;
Показался швейцар. "Допусти", - говорят
С выраженьем надежды и муки.
Он гостей оглядел: некрасивы на взгляд!
Загорелые лица и руки,
Армячишка худой на плечах,
По котомке на спинах согнутых,
Крест на шее и кровь на ногах,
В самодельные лапти обутых
(Знать, брели - то долгонько они
Из каких - нибудь дальних губерний).
Кто - то крикнул швейцару: "Гони!
Наш не любит оборванной черни!"
И захлопнулась дверь. Постояв,
Развязали кошли пилигримы,
Но швейцар не пустил, скудной лепты не взяв,
И пошли они, солнцем палимы,
Повторяя: "Суди его бог!",
Разводя безнадежно руками,
И, покуда я видеть их мог,
С непокрытыми шли головами...

А владелец роскошных палат
Еще сном был глубоким объят...
Ты, считающий жизнью завидною
Упоение лестью бесстыдною,
Волокитство, обжорство, игру,
Пробудись! Есть еще наслаждение:
Вороти их! в тебе их спасение!
Но счастливые глухи к добру...

Не страшат тебя громы небесные,
А земные ты держишь в руках,
И несут эти люди безвестные
Неисходное горе в сердцах.

Что тебе эта скорбь вопиющая,
Что тебе этот бедный народ?
Вечным праздником быстро бегущая
Жизнь очнуться тебе не дает.
И к чему? Щелкоперов забавою
Ты народное благо зовешь;
Без него проживешь ты со славою
И со славой умрешь!
Безмятежней аркадской идиллии
Закатятся преклонные дни:
Под пленительным небом Сицилии,
В благовонной древесной тени,
Созерцая, как солнце пурпурное
Погружается в море лазурное,
Полосами его золотя, -
Убаюканный ласковым пением
Средиземной волны, - как дитя
Ты уснешь, окружен попечением
Дорогой и любимой семьи
(Ждущей смерти твоей с нетерпением);
Привезут к нам останки твои,
Чтоб почтить похоронною тризною,
И сойдешь ты в могилу... герой,
Втихомолку проклятый отчизною,
Возвеличенный громкой хвалой!..

Впрочем, что ж мы такую особу
Беспокоим для мелких людей?
Не на них ли нам выместить злобу? -
Безопасней... Еще веселей
В чем-нибудь приискать утешенье...
Не беда, что потерпит мужик:
Так ведущее нас провиденье
Указало... да он же привык!
За заставой, в харчевне убогой
Все пропьют бедняки до рубля
И пойдут, побираясь дорогой,
И застонут... Родная земля!
Назови мне такую обитель,
Я такого угла не видал,
Где бы сеятель твой и хранитель,
Где бы русский мужик не стонал?
Стонет он по полям, по дорогам,
Стонет он по тюрьмам, по острогам,
В рудниках, на железной цепи;
Стонет он под овином, под стогом,
Под телегой, ночуя в степи;
Стонет в собственном бедном домишке,
Свету божьего солнца не рад;
Стонет в каждом глухом городишке,
У подъезда судов и палат.
Выдь на Волгу: чей стон раздается
Над великою русской рекой?
Этот стон у нас песней зовется -
То бурлаки идут бечевой!..
Волга! Волга!.. Весной многоводной
Ты не так заливаешь поля,
Как великою скорбью народной
Переполнилась наша земля, -
Где народ, там и стон... Эх, сердечный!
Что же значит твой стон бесконечный?
Ты проснешься ль, исполненный сил,
Иль, судеб повинуясь закону,
Все, что мог, ты уже совершил, -
Создал песню, подобную стону,
И духовно навеки почил?..




You're unhappy, sick at heart:
Oh, I know it-here such sickness isn't rare.
Nature can but mirror
The surrounding poverty.

All is ever drear and dismal,
Pastures, fields, and meadows,
Wet and drowsy jackdaws
Resting on the peaked haystacks;

Here's a drunken peasant driving
His collapsing nag
Into far-off blueish mists,
Such a gloomy sky . . . It makes one weep!

The rich city is no better, though:
The same storm clouds race across the sky;
It's hard on the nerves-steel shovels
Scraping, screeching as they clean the streets

Work's beginning everywhere;
From the fire tower an alarm goes up;
A condemned man's brought outside
Where the executioners already wait.

At the break of day a prostitute is hurrying
Home from someone's bed;
Officers inside a hired carriage
Leave the city-there will be a duel.

Shopkeepers have roused themselves
And they rush to sit behind their counters:
All day long they need to swindle
If they want to eat their fill at night.

Listen! Cannon fire from the fortress!
There's a flood endangering the capital . . .
Someone's died: Upon a scarlet cushion
Lies a first-class Anna decoration.

Now a yardman beats a thief-he got him!
Geese are driven out to slaughter;
From an upper floor the crackle
Of a shot-another suicide. . .

Translated by A. Wachtel, I. Kutik and M. Denner


Ты грустна, ты страдаешь душою:
Верю - здесь не страдать мудрено.
С окружающей нас нищетою
Здесь природа сама заодно.

Бесконечно унылы и жалки
Эти пастбища, нивы, луга,
Эти мокрые, сонные галки,
Что сидят на вершине стога;

Эта кляча с крестьянином пьяным,
Через силу бегущая вскачь
В даль, сокрытую синим туманом,
Это мутное небо... Хоть плачь!

Но не краше и город богатый:
Те же тучи по небу бегут;
Жутко нервам - железной лопатой
Там теперь мостовую скребут.

Начинается всюду работа;
Возвестили пожар с каланчи;
На позорную площадь кого-то
Повезли - там уж ждут палачи.

Проститутка домой на рассвете
Поспешает, покинув постель;
Офицеры в наемной карете
Скачут за город: будет дуэль.

Торгаши просыпаются дружно
И спешат за прилавки засесть:
Целый день им обмеривать нужно,
Чтобы вечером сытно поесть.

Чу! из крепости грянули пушки!
Наводненье столице грозит...
Кто-то умер: на красной подушке
Первой степени Анна лежит.

Дворник вора колотит - попался!
Гонят стадо гусей на убой;
Где-то в верхнем этаже раздался
Выстрел - кто-то покончил собой...

(1872 or 1873)


I shall soon fall prey to rot...

I shall soon fall prey to rot.
Though it's hard to die, it's good to die;
I shall ask for no one's pity,
And there's no one who would pity me.

With my lyre I won no glory
For my noble family name;
And I die as distant from my people
As the day that I began to live.

Ties of friendship, unions of the heart-
All are broken: from my youth,
Fate has sent me foes implacable,
While my friends all perished in the struggle.

Their prophetic songs were left unfinished,
They fell victim to misfortune, were betrayed
In the bloom of life; and now their portraits watch me
From the walls, reproachfully.

Translated by A. Wachtel, I. Kutik and M. Denner

Скоро стану добычею тленья...

Скоро стану добычею тленья.
Тяжело умирать, хорошо умереть;
Ничьего не прошу сожаленья,
Да и некому будет жалеть.

Я дворянскому нашему роду
Блеска лирой своей не стяжал;
Я настолько же чуждым народу
Умираю, как жить начинал:.

Узы дружбы, союзов сердечных -
Всё порвалось: мне с детства судьба
Посылала врагов долговечных,
А друзей уносила борьба.

Песни вещие их не допеты,
Пали жертвою злобы, измен
В цвете лет; на меня их портреты
Укоризненно смотрят со стен.