Born near Odessa in a family of the naval engineer. The poetess' real name was Gorenko. Akhmatova spent her childhood in Tsarskoye Selo. In 1907 she graduated from the Kiev Gymnasium and went to St. Petersburg to study history and literature at the Higher School for Women. It was in that city where she spent practically the whole of her life. In 1910-1912 she travelled to Germany, France and Italy. Akhmatova's writings were first printed in 1907. Her very first books made her famous all over the Russia. Her poems were mostly about love. Later the range of her topics became wider and more complex. Books of Akhmatova published during her lifetime were "Evening" (1912), "Rosary" (1914), "The White Flock" (1917), "The Plantain" (1921), "Anno Domini MCMXXI" (1922), "From Six Books" (1940), "Poems" (1960) and "The Flow of Time" (1965). Her masterpiece, "The Requiem", was published only after the fall of the USSR. This large poem was showing the terrible situation in the USSR in Joseph Stalin's time and the truth behind the cult of his person.


Unsuited to my purpose in the rhyming
Of martial odes or charming elegies.
In verses everything should be untimely,
No punctualities.

I wish you were aware from what stray matter
Springs poetry to prosper without shame,
Like dandelions which the children scatter,
Or pigweed of the lowly name.

An angry shout, the molten tar's hot stinging,
A magic growth of mould upon a wall...
And straightaway the verse is gaily ringing
To gladden one and all.

Мне ни к чему одические рати
И прелесть эллегических затей.
По мне, в стихах все быть должно некстати,
Не так, как у людей.

Когда б вы знали, из какого сора
Растут стихи, не ведая стыда,
Как желтый одуванчик у забора,
Как лопухи и лебеда.

Сердитый окрик, дегтя запах свежий,
Таинственная плесень на стене...
И стих уже звучит, задорен, нежен,
На радость вам и мне.


I heard the voice. It promised solace.
"Come here," it seemed so softly call.
"Leave Russia, sinning, lost and graceless,
Leave your land, pray, for good and all.
I'll cleanse your hands from blood that stains you,
And from your heart draw back black shame,
The hurts of failure, wrongs that pain you
I'll veil with yet another name."
With even calm deliberation
I raised my hands to stop my ears,
Lest that ignoble invitation
Defile a spirit lost in tears.

Мне голос был. Он звал утешно,
Он говорил: "Иди сюда,
Оставь свой край глухой и грешный,
Оставь Россию навсегда.
Я кровь от рук твоих отмою,
Из сердца выну черный стыд,
Я новым именем покрою
Боль поражений и обид".
Но равнодушно и спокойно
Руками я замкнула слух,
Чтоб этой речью недостойной
Не осквернился скорбный дух.


Dark my veil. Hands clenched painfully, tightly.
"Why so white-faced?" "To think, just to think!
It was I made him to drink; of the biting
Wine of sorrow I forced him to drink.

"How forget? Out he staggered with failing
Strength, and face oddly twisted and grim.
I ran down without touching the handrail,
To the gateway I ran after him.

"'Please don't go!' I gasped out. 'I was only
Jesting... Please!.. Or I'll die...' With a blind,
With a terrible smile, almost tonelessly,
He brought out 'Do not stand in the wind'"

Сжаты руки под темной вуалью...
"Отчего ты сегодня бледна?"
- Оттого, что я терпкой печалью
Напоила его допьяна.

Как забуду? Он вышел, шатаясь,
Искривился мучительно рот...
Я сбежала, перил не касаясь,
Я бежала за ним до ворот.

Задыхаясь, я крикнула: "Шутка
Все что было. Уйдешь, я умру".
Улыбнулся спокойно и жутко
И сказал мне: "Не стой на ветру".


To Alexander Blok

I came to see the poet.
Right at noon. On Sunday.
Behind the window panes
Of airy, spacious rooms
Deep frost and crimson sun
Hang over tousled smoke…
Oh, how quietly my host
Sets his bright eyes on me!
Those eyes of his -
Can never be forgotten.
I know not to look in them,
And cautiously avert my gaze.
What I remember is our talk.
A smoky noon. And Sunday
In his house, gray and tall,
By the Neva's water-locks.

Translated by Eric Gillan

Александру Блоку

Я пришла к поэту в гости.
Ровно полдень. Воскресенье.
Тихо в комнате просторной,
А за окнами мороз.
И малиновое солнце
Над лохматым сизым дымом...
Как хозяин молчаливый
Ясно смотрит на меня!
У него глаза такие,
Что запомнить каждый должен;
Мне же лучше, осторожней,
В них и вовсе не глядеть.
Но запомнится беседа,
Дымный полдень, воскресенье
В доме сером и высоком
У морских ворот Невы.

Январь 1914


The Guest

The blizzard beats with snow
On my windows, as before.
I have not become new,
Yet a visitor is at my door.
I asked, "What do you want?"
"To be in hell with you."
I laughed, "Oh, you will spell
For both of us misfortune."
But, lifting his lean hand,
He lightly touched the flowers.
"Tell me, how are you kissed?
How do you kiss the others?"
His dull and watchful eyes
Stayed anchored on my ring.
A bitter glow lit his face,
Unmoving, lucid, still.
Oh, this I know. His joy
Is knowing, with passion,
There's nothing that he needs,
That I'll deny him nothing.

Translated by Eric Gillan


Все как раньше: в окна столовой
Бьется мелкий метельный снег,
И сама я не стала новой,
А ко мне приходил человек.
Я спросила: "Чего ты хочешь?"
Он сказал: "Быть с тобой в аду".
Я смеялась: "Ах, напророчишь
Нам обоим, пожалуй беду".
Но, поднявши руку сухую,
Он слегка потрогал цветы:
"Расскажи, как тебя целуют,
Расскажи, как целуешь ты".
И глаза, глядевшие тускло,
Не сводил с моего кольца.
Ни один не двинулся мускул
Просветленно-злого лица.
О, я знаю: его отрада -
Напряженно и страстно знать,
Что ему ничего не надо,
Что мне не в чем ему отказать.


The Muse

When late at night I wait for her arrival,
It seems my life is hanging by a thread.
I offer youth, my freedom, glory,
To my adored guest with flute in hand.
And here she comes. She throws back her cloak
And pours a steady gaze on me.
I ask, "Did you dictate to Dante
The pages of "Inferno?" She answers, "Yes. I did."

Translated by Eric Gillan


Когда я ночью жду ее прихода,
Жизнь, кажется, висит на волоске.
Что почести, что юность, что свобода
Пред милой гостьей с дудочкой в руке.
И вот вошла. Откинув покрывало,
Внимательно взглянула на меня.
Ей говорю: "Ты ль Данту диктовала
Страницы Ада?" Отвечает: "Я".



To the Muse

My sister Muse looked at my face,
Her gaze was clear and bright.
She took my golden ring away -
First present of that spring.
Muse! Do you see their happiness?
Girls, widows, wives.
I would rather die on the rack,
But not these bounds of iron.
Guessing, I tear the petals
From the gentle daisy flower.
All of us on this earth
Must know the torture of love.
Until dawn, my candle burns on a windowsill
And I miss no one.
But, I don't, don't, don't want to
Know how the other woman is kissed.
Tomorrow, laughing, the mirror will say
"Your gaze is not clear, not bright"
I will answer quietly: "She took
My gift from God away.

Translated by Eric Gillan


Муза-сестра заглянула в лицо,
Взгляд ее ясен и ярок.
И отняла золотое кольцо,
Первый весенний подарок.
Муза! ты видишь, как счастливы все -
Девушки, женщины, вдовы...
Лучше погибну на колесе,
Только не эти оковы.
Знаю: гадая, и мне обрывать
Нежный цветок маргаритку.
Должен на этой земле испытать
Каждый любовную пытку.
Жгу до зари на окошке свечу
И ни о ком не тоскую,
Но не хочу, не хочу, не хочу
Знать, как целуют другую.
Завтра мне скажут, смеясь, зеркала:
"Взор твой не ясен, не ярок..."
Тихо отвечу: "Она отняла
Божий подарок".
10 ноября 1911

Царское Село


He loved three things...

He loved these three things
White peacocks, evening songs,
And worn-out maps of America.
No crying of children,
No raspberry tea,
No women's hysterics…
I was married to him.

Translated by Eric Gillan

Он любил три вещи...

Он любил три вещи на свете:
За вечерней пенье, белых павлинов
И стертые карты Америки.
Не любил, когда плачут дети,
Не любил чая с малиной
И женской истерики.
...А я была его женой.
9 ноября 1910



The Last Toast

I raise my glass
To ravaged home,
My bitter life,
And lonely days with you.
I drink to you,
To lying lips' betrayal,
To deathly frigid eyes;
To that the world is cruel and crude,
To that we weren't saved by God.

Translated by Eric Gillan

Последний тост

Я пью за разоренный дом,
За злую жизнь мою,
За одиночество вдвоем,
И за тебя я пью, -
За ложь меня предавших губ,
За мертвый холод глаз,
За то, что мир жесток и груб,
За то, что Бог не спас.

27 июня 1934